Kopfbereich

Direkt zum Inhalt Direkt zur Navigation

Inhalt

Джеймс Твайман "Эмиссары любви: Новые Дети говорят с миром" NEW!!! Версия для печати


Заказать можно тут
Скачать можно тут
Почитать он-лайн можно тут

Хотя эта книга читается как увлекательный роман, его содержание – необычный личный опыт Джеймса Тваймана, сопровождавший его знакомство с Детьми Оз – детьми с необычайными психическими способностями. Объединяет столь непохожих между собой детей – вопрос, который они хотят задать каждому из нас. Приключение, которое разворачивается перед нами, оказывается не просто увлекательным – вдохновляющим. И вопрос этот способен круто повернуть жизнь каждого человека на этой планете.

О чем же спрашивают нас эти дети?

«Как бы выглядел наш мир, если бы мы все, немедленно, прямо сейчас осознали, что все мы – Эмиссары Любви?

Такую книгу вы захотите подарить вашим друзьям – не только взрослым, но и детям тоже. Словно из сильного зерна, из таких книг вырастет новый мир, основанный на любви.

 

Предисловие

Нередко бывает так: открываешь хорошую книгу или слушаешь классного рассказчика — и понимаешь, что это не просто интересный рассказ. Под видом занимательной истории перед нами предстает великая истина.

Но порой так и хочется спросить, а действительно ли все так было, и было ли вообще? И иногда задумываешься: насколько интересная подача важна для того, чтобы слушателям полнее открылась суть того, чем хотел поделиться рассказчик? И вообще, стоит ли рассказывать интересно или достаточно того, чтобы сам рассказ был умным и поучительным?

«Эмиссары Любви» — это, прежде всего, увлекательная история. Однако в ней вы найдете и урок, без которого невозможно по-настоящему умное повествование. И я нисколько этому не удивлюсь, ведь человек, рассказавший эту историю, наделен и глубокой интуицией, и великим даром сопереживания. Находясь в его присутствии, не можешь не чувствовать, как начинают затягиваться твои душевные раны, ибо само его существо излучает любовь.

И все же мало сказать, что Джеймс Твайман — замечательный рассказчик. Пожалуй, я бы назвал его мудрецом в изначальном смысле этого слова, повествователем, в устах которого непреходящие истины обретают свою первозданную новизну. Как мудрец-сказитель былых времен, он обращается к нам со своими песнями и историями. И это, поверьте, воистину откровения о чуде и свете — послания тем, кому так недостает в жизни и того, и другого. И поэтому самого Джеймса Тваймана с полным правом можно назвать и светочем, и посланником любви.

Уже много лет Джеймс странствует по свету, и всегда с ним его неразлучные спутники, музыкальные инструменты, а еще — его песня, звучащая там, где сейчас неспокойно и люди вот-вот возьмут оружие, чтобы встать друг против друга. Не удивительно, что во многих уголках планеты его знают как Трубадура Мира и постоянно приглашают (а нередко просто-таки зазывают) к себе люди из тех краев, где идет война. Зовут приехать, поделиться своей целительной энергией, петь во времена скорби, славить жизнь и силу духа, провозглашать Великую Истину вопреки кажущемуся торжеству всякого рода лжи о том, кто такой человек и каково его место в этом мире.

Я не раз видел Джеймса на сцене, и меня всегда поражали и восхищали его энергия и самоотдача. Мне и самому доводилось выступать бок о бок с ним перед зрителями, и я был свидетелем того, как чудесным образом меняется духовный настрой его аудитории. Как никто другой, Джеймс умеет так работать с энергетикой зала, чтобы в душе слушателя проснулись и запели его собственные струны мира и любви.

Я даже придумал особое прозвище для Джимми Тваймана, которое никому и никогда прежде не раскрывал. Про себя я зову его Аббара — потому что он сам как волшебное заклинание, как «аббара-кад-аббра», — а это особое волшебство — превращать печаль в любовь. И если наш мир, погрязший в неверии и равнодушии, и нуждается в каком-то волшебстве, то именно в таком, и никаком ином.

 

Так вот, перед вами — одна из таких необыкновенных историй, рассказанная этим необыкновенным человеком. И, конечно же, случилось это не с кем иным, как с самим Джимми Твайманом... вроде бы случилась... или нет? А может, он что-то присочинил... или приукрасил?

Или все это вымысел, от начала и до конца?

Так, спрашивается, как же на самом деле все было?

Но скажите мне — разве женщину, которая вам нравится, вы спрашиваете, сколько ей лет? Умный человек, понятное дело, не станет задавать бестактных вопросов. И разве умный человек спросит Великого Рассказчика, как все было на самом деле? Думаю, ответ вы и сами знаете.

Вопрос на самом деле не в том, как было дело и было ли вообще. «Что я могу взять для себя полезного из этой истории?» — вот о чем спросит себя умный человек. Чем именно рассказчик решил поделиться со мной?

Тем более что история о Посланце Любви и рассказана для того, чтобы ею поделиться с вами — можете в этом не сомневаться. Просто теперь пришел ваш час прочитать ее. Ведь не надо же объяснять вам, что каждое событие, каждая случайность в нашей жизни — это на самом деле наставление. И руководство — тому, кто умеет читать между строк. Каждое мгновение, подаренное Жизнью, приходит для того, чтобы мы могли что-то вспомнить. Что-то такое, что мы и так знаем, да вот никак не можем припомнить.

И поэтому мир раз за разом посылает нам Благословенных — напомнить. Такие же люди, как мы с вами, они чуточку больше помнят о том или об этом. И становится такой человек Напоминающим как раз для того, чтобы и мы тоже научились вспоминать. Внимая им, мы на самом деле слушаем себя, чтобы заново открыть себя же.

Вот такой человек и Джеймс Твайман.

Знающий. Помнящий. Все понимающий. Человек, который тратит массу энергии, делясь своим даром с душами, для которых эта жизнь — прежде всего поиск самих себя.

Эта книга — приглашение. Подходите, присоединяйтесь к этому празднику, к этому духовному пиршеству. Рассаживайтесь за Столом Чудесного — ведь это место по праву ваше. Не откажите себе в этой завораживающей, мистической, удивительной истории и напитайте ею свой Дух.

Ваша жизнь станет полнее, шире и богаче — вот увидите!

Нил Доналд Уолш*

 

Необычное часто прилетает к нам на крыльях самых заурядных событий, словно диковинная птица, что невесть откуда залетит в наш мир, а мы и не замечаем, что ей не место здесь, в городе, или среди гор — да где угодно, где нам случится быть в тот момент. Вместо того чтобы спросить: «А ты откуда здесь взялась?», мы упрямо продолжаем заниматься чем-то своим. Но потом одна такая птица мягко сядет на окно нашей комнаты, и мы увидим нечто такое, о чем раньше и помыслить не могли. Облегченный вздох — и ключ к головоломке уже в наших руках, и планируются такие вещи, что раньше казались невероятными. То, что приносят нам эти замечательные крылышки, — подлинный дар, неприметный на первый взгляд, но способный навсегда изменить нашу жизнь. Птица как птица, а перед вашими глазами внезапно раскрывается новый мир. В такие мгновенья мы готовы развернуть нашу жизнь, да так круто, что все вокруг только ахнут.

Так вот, все началось одним январским днем 2001 года, точнее, даже утром. Я сидел за столом в своей кухне и собирался позавтракать — так начинается каждое мое утро, которое я встречаю в родных стенах, что бывает на самом деле не так уж и часто, не более трети всего моего времени, а то и реже. Я только что вернулся домой после месячного тура по Западному побережью. От Сиэтла до Калифорнии — концерты, выступления, лекции. Двадцать три шоу, двадцать пять дней в пути — обычный расклад для рок-звезды, но никак не для автора-исполнителя, популярного разве что среди немногочисленных поклонников Нью-Эйджа. Словом, я вернулся домой отдохнуть и был несказанно удивлен тому, что смог проснуться в девять утра. Даже не концертный тур — был это, скорее, самый настоящий изматывающий марафон. Хватало всего: приходилось и книги подписывать, и выступать на шумных митингах в защиту мира, да и вечерами тоже доводилось быть на людях.

Но наконец-то, сказал я себе, наконец-то я дома — притом чувствую себя вовсе не таким уж разбитым, как казалось под конец выступлений.

Откуда мне было знать, что именно этим утром все в моей жизни начнет бесповоротно меняться?

Передо мной на столе уже стояла миска с хлопьями и йогуртом. Но я засмотрелся на птиц за окном кухни, что стайкой слетелись на зернышки, которые щедрой рукой насыпал кто-то в кормушку, сделанную в виде чаши в руках статуи св. Франциска. Левой рукой я в задумчивости покачивал ложкой — в тот момент я даже не смотрел на нее. По крайней мере, тогда не смотрел. Все, что на самом деле было у меня перед глазами, — воробьи, скакавшие по кормушке, которую святой Франциск держал в терракотовых руках, и еще кофеварка, как всегда неожиданно засвистевшая на кухонной стойке. Вот и все, что могло на тот момент вместить мое сознание. Я не думал о завершившемся туре и уж точно не вспоминал о том, что случилось в тот вечер в Сосалито (три дня кряду я прокручивал в голове обстоятельства того сумасшедшего вечера, чтобы тут же приказывать себе забыть о нем раз и навсегда).

Словом, я спокойно сидел себе дома, на своей кухне, смотрел на птиц и ни о чем таком не думал. В голове у меня были только птицы, и еще завтрак. И уж меньше всего я был готов к тому, что произошло в следующее мгновение.

Вспомнив про завтрак, я наконец решил заняться хлопьями и уже было собрался погрузить ложку в йогурт, как моим глазам открылось нечто странное. Ложка, ее верхняя часть, была согнута под прямым углом, словно, пока я смотрел в окно, по металлу прошлись автогеном. Мало того — я даже глазом не успел моргнуть, как эта самая верхняя часть оторвалась от ручки, плюхнулась в миску и утонула в йогурте.

Не сразу я сообразил, что такое происходит перед моими глазами. Но как, как совершенно нормальная твердая ложка могла согнуться, притом прямо у меня в руке?

Это был первый вопрос, который я задал себе. И, как оказалось, далеко не последний.

Какое-то время я так и сидел и тупо смотрел на покореженный металл, который продолжал сжимать в руке. Я даже не решался положить на стол то, что осталось от ложки. А вдруг это какое-то наваждение и сейчас моя ложка снова предстанет предо мной целой и невредимой — в том виде, в каком порядочные ложки являются на глаза порядочным людям в порядочном мире?

Медленно отодвинувшись от стола, я так и сидел, словно загипнотизированный, продолжая беспомощно разглядывать то, что еще мгновение назад было моей ложкой.

Все это можно объяснить, уговаривал я себя, стараясь настроиться на логический лад. Есть даже два объяснения.

 

Во-первых, я мог сам согнуть ложку пальцами, нечаянно, и это значит, что мои нервы напряжены сильнее, чем я предполагал. Или же... или же все произошло само собой. Но о таком даже думать не хотелось. Легче было поверить, что я сошел с ума или, на крайний случай, действительно заработался. Может, лучше прямо сейчас вернуться в постель и проспать двое суток кряду, чем раздумывать о том, что я могу гнуть ложки силой мысли?

Ну и ну, — нервный смешок невольно сорвался с моих губ — но мне сразу полегчало.

Вот так дела! — сказал я себе уже достаточно громко, чтобы самому слышать звук своих слов. — Сижу себе, птичек разглядываю и попутно ложки сгибаю.

Ну не зря же я это сказал. Раз уж об этом можно говорить — значит, стоит попробовать еще! Сама мысль, что у меня может получиться еще раз нечто подобное, настолько впечатлила меня, что я наконец встал со стула. Ну-ка, попробуем еще разок! — что-то скрытое во мне словно раззадоривало меня. А если это просто какой-то дефект в металле? «Такое может случиться с каждым» — ведь так говорят в подобных случаях? Например, с теми, кому попадется бракованная ложка.

Словом, я подошел к ящику кухонного стола и, сдерживая волнение, открыл его.

То, что потом у меня получилось, было не просто потрясающим. Пугающим, если хотите. Такое с трудом укладывается в привычный ход вещей.

Итак, я выдвинул ящик и взял новую ложку. Но вместо того, чтобы вернуться к столу, где уже успели раскиснуть мои хлопья, я сделал решительный вдох. Правой рукой медленно задвинул ящик, держа ложку левой — так, таким точно образом, слегка покачивая ее за ручку, как было еще пару минут назад. Нельзя даже сказать, что я ее держал — так, покачивал, легонько удерживая между указательным и большим пальцами. Затравленным взглядом я смотрел на эту ложку, откровенно побаиваясь той силы, что могла в любой момент выстрелить без предупреждения. Ни о чем особом я в тот момент не думал — в голове был только тупой страх того, что это возможно.

И «это» случилось.

А заодно ко мне приплыла незваная мысль, словно облачко, что неожиданно появляется на чистом до того небе, — мысль, очевидно, не моя, приплывшая из места, которое до поры до времени оставалось неведомым. Можно сказать, что я словно забросил ведро в колодец, у которого не было дна, и теперь тревожно прислушивался к приглушенному всплеску — лучшему доказательству, что дно это все-таки есть. Мало того, я еще и вытащил ведро на поверхность и своими глазами убедился, что в нем — не вода, а непонятно что за жидкость, которую я, можно сказать, украл из самых недр земли.

Ответом было одно только слово, сорвавшееся с моих губ, скорей даже не слово как набор букв или звуков, а ощущение, — но в этом слове, словно в зародыше, заключалась вся та новая вселенная, о существовании которой я даже не подозревал.

ЕСТЬ!

 

Она согнулась! Согнулась — сама по себе, прямо у меня в руке.

Или, может, это просто обман зрения? Ведь бывает так, что ложка или любой другой — но, главное, чтоб прямой — предмет может казаться согнутым, когда смотришь на него под определенным углом. Или, если покачивать его в мягком пульсирующем ритме, он становится все равно что резиновый — по крайней мере, глазам он видится именно таким.

Но то обман зрения. А у меня в руках была ложка, верхняя часть которой в полном соответствии с законом притяжения согнулась и поплыла вниз в сторону земли — точно как тогда, в первый раз. Я продолжал сжимать пальцами ручку, но вся остальная часть... хм, как будто она уже слушалась сама себя и согнулась без всякого физического воздействия.

Впрочем, физическая сторона этого дела как раз меня меньше всего интересовала. He-физическая — вот в чем был весь фокус. Мне пока хватало ума понять, чего со мной не произошло. А вот то, что произошло, — это было по-настоящему интересно.

Я положил ложку на стойку и теперь уже взял вилку — вилка потолще будет, сказал я себе. Ну-ка посмотрим, как ты себя поведешь? И снова я несильно сжал ее между двух пальцев и почувствовал — именно почувствовал, а не что-то другое, как она пошла на изгиб. Если хотите, это единственный способ как можно более точно передать, почему она «тронулась с места», — словно я инстинктивно понимал, что все дело в моих ощущениях, а не в мысленном усилии. Как будто все предваряло именно мое ощущение, тот восторг, который бы я ощутил, если бы вилка — в полном противоречии с законами реального мира — взаправду согнулась, как травинка под каплей росы.

С каждым мигом ожидания мое нетерпение нарастало. Может, говорил я себе, есть прямая зависимость между весом этой железки и количеством энергии, которого не хватает сейчас, но хватило на ложку? В самом деле, ложка была куда легче и гнуться, соответственно, должна значительно легче, чем вилка. Тем лучше, сказал я себе, — так будет надежнее сам опыт.

 

Минута — никакого движения.

Но мое разочарование было недолгим.

Я чувствовал, уже чувствовал, как греется металл в месте соединения зубцов с ручкой, — я даже потер это место пальцами другой руки, пока оно не оказалось слишком горячим. Еще пара секунд... «Это действительно нечто»,—прошептал я. Металл поплыл, и вот уже зубцы, как до того верх ложки, медленно качнулись в сторону земли. Правда, они не оторвались от ручки, как было с первой ложкой, но результат был налицо — вилка заметно согнулась.

Следующим на очереди оказался нож для масла — но, сколько я ни бился, сколько ни фокусировался, он оказался упрямым малым и упорно не хотел уступать моим психическим пассам. Тогда я снова взялся за более покорных «подопытных» — за ложки, и через пару минут еще три, покореженные, валялись на стойке.

В самом деле, вокруг творилось что-то необыкновенное. Я готов был поверить, что в воздухе бьют электрические разряды. Осталось только понять: то ли изменился я сам, то ли мир вокруг стал другим?

Мое состояние в тот миг можно было сравнить с восторгом ребенка, который взялся опробовать подаренный накануне набор для фокусов «Душа Компании. Удиви друзей— 101 волшебный трюк для тебя!». И не просто попробовал — получилось! Я вспомнил, что совсем рядом, в другой комнате, уже взялись за работу мои соседки по дому Джоан и Шерон. В нетерпении я окликнул их — должно быть, таким голосом, что через мгновение Джоан уже стояла в дверях кухни.

Ты чего? — спросила она. — С тобой все в порядке?

В порядке-то в порядке, — ответил я. — Но только вот смотри.

Я взял еще одну ложку, из тех, что еще оставались целы, привычным движением большого и указательного пальца стал тереть в самом тонком месте. Джоан с недоумением уставилась на ложку, затем усмехнулась:

          Все понятно, сейчас ложки будем сгибать, угадала? Только скорей у меня крыша съедет, чем она...

И в этот момент ложка, уже в который раз сегодня, двинулась под моими пальцами, а заодно чуть не рухнула на пол Джоан — мне пришлось ее подхватить, чтобы она и в самом деле не упала.

Тут появилась Шерон.

  Что у вас тут интересненького?

  Веришь, совсем ничего, — язвительным тоном произнесла Джоан, — просто Джимми резвится... ложки гнет... как это... силой мысли, вот. Только и всего... нет, пожалуй, я пойду прилягу...

  Еще, еще одну секундочку! — уже в полном восторге воскликнул я и с той же легкостью согнул еще одну ложку на глазах у моих потрясенных соседок. Это уже была седьмая ложка — шесть их в нерабочем состоянии плюс одна вилка уже лежали на стойке.

Нет, определенно, мне это начинало нравиться. А ведь, сказал я себе, похоже, что это только начало.

Я едва держался на ногах от усталости к тому времени, когда мы наконец подъехали к дому в Сосалито, пригороде Сан-Франциско, где нас ожидал «Вечер в неформальной обстановке с Джеймсом Твайманом» — так, по крайней мере, это называлось у Шерон. Это был первый настоящий тур, который Шерон помогала мне организовать, и сказать, что вся она была сплошной энтузиазм, — значит, ничего не сказать. Она работала со мной всего пару месяцев, сама выбрав это поприще после двадцати пяти лет учительской карьеры, и уже успела стать незаменимой. Вначале мне казалось, что у нее получится организовать для меня где-то десять-двенадцать выступлений на протяжении месяца. Но уже в январе у нас до конца месяца было запланировано двадцать три концерта и беседы, и это было только начало марафона.

«Неформальный вечер» — полностью ее задумка, и таких вечеров-бесед у нас было уже забито в графике выступлений примерно пять из двадцати пяти на этот месяц. Какой смысл, утверждала она, оставлять пустой вечер для отдыха, когда вокруг столько людей, горевших желанием пригласить в свой дом сорок-пятьдесят человек для беседы. Что касается меня, то я тоже был рад возможности немного сбросить напряжение и выступить в спокойной, действительно домашней атмосфере, вместо того чтобы полдня беспокоиться, как идет настройка концертной аппаратуры и хорошо ли продаются билеты. А так... комната как комната, собирается народ, который просто пришел что-то послушать и при случае чему-то научиться. Словом, идея была отличная, ничего не скажешь, но к тому времени, когда мы оказались в Сан-Франциско, я чувствовал, что мне необходим настоящий отдых.

Но о чем-то подобном нечего было даже мечтать. Планы Шерон охватывали весь район Залива, а «неформальный вечер» ожидался под занавес всего этого насыщенного воскресного дня. Утром я пел на службе в Окленде, в Церкви Христианской Науки, и это выступление перед афроаме-риканским по преимуществу приходом дало мощный энергетический заряд на весь день. Далее следовало ток-шоу на местной радиостанции — еще час мы проговорили с Джудит Конрад, ведущей этого шоу. Оба этих мероприятия были безукоризненно организованы и прошли на высокой волне — однако ближе к вечеру мне скорее хотелось прилечь и отдохнуть, чем беседовать еще с кем-то.

Мы прибыли в Сосалито примерно в шесть сорок пять вечера, за пятнадцать минут до начала нашей встречи. У меня уже вошло в привычку побыть несколько минут в одиночестве перед тем, как выходить к людям. Во-первых, нужно собраться и настроиться как следует. Но самое главное, нужно время подумать, о чем именно я поведу разговор. Правда, это относится главным образом к крупным мероприятиям наподобие этих «неформальных вечеров» Шерон, поскольку у меня, вообще-то, нет такой привычки — наперед загадывать, как и о чем я буду говорить.

На собственном опыте я уже не раз убеждался — чем меньше планируешь, тем лучше все выходит. Мне сложно сказать, почему все так получается, но «чем меньше меня» будет во всем этом, тем больше мудрости окажется на выходе. То есть, я не хочу сказать, что служу своего рода медиумом (разве что только в самом высшем смысле этого слова), но, с другой стороны, кто я такой, чтобы решать наперед, что ей захочется услышать, моей аудитории? Так что лучше позволить, чтобы все шло своим ходом, чем пытаться вырулить все в заранее назначенном направлении.

Я прогуливался взад-вперед по улице, неподалеку от дома, с безопасного расстояния наблюдая, как начинают подтягиваться машины. Всем хороша эта идея Шерон с вечерами на дому, кроме одного — обычный дом просто не рассчитан на то, чтобы устраивать в нем подобное многолюдное собрание. Например, пробраться в комнату, отведенную под раздевалку, всегда оказывается очень непросто. Остается только тихонечко сидеть в спальне какого-нибудь девятилетнего мальчика и медитировать, пока собирается народ, — или же выйти на такую вот прогулку. Мне всегда становится как-то не по себе, когда детей, не спрашивая, хотят они того или нет, выдворяют из их же комнаты, чтобы освободить место для меня. Так что, как правило, я выбираю прогулку по кварталу.

В этот раз устроителями вечера были мои давние знакомые Уилл и Грейс. За последние два года они уже не раз спонсировали мои концерты и творческие мастерские в районе Залива, так что можно было не сомневаться, что о сегодняшнем вечере уже известно всей округе... впрочем, зови не зови, все равно народу, как правило, набирается полон дом. К тому времени когда я решил, что пора возвращаться, в гостиной яблоку негде было упасть, так что я едва протиснулся к моему месту перед аудиторией. Шерон уже успела занять свое место у двери, вся в своих организаторских заботах — сверяться со списком гостей, рассаживать пришедших и так далее. Увидев меня, она кивнула, давая понять, что берет на себя тылы, если в двери начнут рваться опоздавшие.

Ну а я устроился на полу, в гостиной дома, принадлежавшего кому-то, с кем мы никогда прежде не встречались, лицом к лицу с пятьюдесятью или около того людей, и наш вечер начался. Теперь уже и не вспомнишь, о чем именно тогда я говорил, да это и не так, в общем-то, важно. Мне больше запомнилось, как в высокое венецианское окно за моей спиной лился свет восходящей луны и лица гостей светились каким-то эфирным, поистине неземным светом. И, конечно, мне запомнилось мое чувство, когда я видел перед собой эти сиявшие глаза и открытые лица, и понимание, что мы собрались здесь ради какого-то важного урока, хотя никто из нас не знал пока, какого именно. Словом, получился один из тех редких вечеров, когда словно сама собой замыкается цепь, и энергетический контакт, установившийся между нами, был просто потрясающим.

Где-то спустя час мы сделали перерыв. Люди стали подходить ко мне, и я, в свою очередь, знакомился с теми, кого не знал, и приветствовал тех, с кем уже встречался раньше. Незаметно я просто забыл, каким уставшим чувствовал себя еще перед самым началом, так увлек меня поток этого вечера. Совершенно неожиданно для меня у этого вечера оказалась своя особая эмоциональная нагрузка. Какая именно, в тот момент я не мог определить, но чувствовал — пусть даже и не мог выразить это чувство словами, — что нам открывается нечто, электризовавшее собой весь этот вечер.

Но вот перерыв закончился, гостиная снова стала заполняться людьми, а я вернулся к своему месту перед собравшимися. Кто-то устроился на полу, другим повезло, и они теперь расслабленно откинулись на огромных диванах или креслах вдоль стены, хватало народу и возле самого выхода. Шерон все так же озабоченно продолжала сидеть за своим столиком, хотя уже давным-давно никто из опоздавших не пытался с виноватым видом прошмыгнуть в комнату. Словом, типичный вечер для Мэрин-Каунти, этой Мекки современной чувственной духовности, где нередко происходит что-то вроде сегодняшней встречи.

Вот тогда-то я впервые и заметил его. Он сидел на полу, в переднем ряду, спокойно сложив руки перед собой. Его не было здесь до перерыва, но главное даже не в этом, а в том, как он вообще тут оказался, — вот что меня заинтересовало. Мне были знакомы люди, что сидели по обе стороны от этого мальчика, и было ясно, что он пришел не с ними. Скорее всего, где-то здесь в комнате и его родители, хотя по виду он был сам по себе и притом явно чувствовал себя вполне комфортно. Он словно ловил каждое сказанное мной слово — по крайней мере, у меня было такое впечатление, — не ерзал и не вертел головой по сторонам, чего вполне можно было ожидать от мальчишки лет десяти. Темные волосы падали ему на глаза, на лице была широкая и ясная улыбка. За все то время, пока я продолжал говорить, эта улыбка не сходила с его лица.

Но было что-то еще в его глазах, совсем не мальчишеских. Я бы сказал, такие глаза, наверное, должны быть у мудреца, который выбрался на белый свет из своей гималайской пещеры, глубокие и таинственные. Но, как бы то ни было и что бы там я ни чувствовал, передо мной сидел мальчик, очень внимательный, и эта внимательность сразу же заворожила меня.

Хотя я старался не терять чувства аудитории, вскоре я поймал себя на том, что обращаюсь непосредственно к нему, словно он единственный сидел в комнате. Мой взгляд время от времени пробегал по лицам собравшихся, но всякий раз останавливался на нем, и мне почему-то было очень приятно, что он здесь. Его одежда, кстати сказать, была странноватой, даже учитывая то, как были одеты все остальные. Джинсовая рубашка на кнопках была явно неглаженой, а штаны определенно коротковаты для его роста. Тот факт, что обуви не было вообще, можно и опустить — в конце-концов, это Мэрин-Каунти, а тут принято обувь оставлять у входа. Его присутствие делало атмосферу происходящего еще более фантастичной — учитывая же все остальное, это было просто замечательно.

Так что, когда вечер закончился, я поспешно стал протискиваться к выходу. Мне совсем не хотелось, чтобы он ушел, а мы так и не познакомились, и я не успею спросить у него... я и сам толком не знал, о чем таком хотелось его спросить. Дело даже было не в вопросах, мне просто хотелось еще раз заглянуть в его глаза и увидеть в них... Может быть, увидеть то, зачем все-таки он пришел на мой вечер. Неплохо было бы увидеть и его родителей — не то чтобы это было особенно важно, но все-таки, что ни говори, ситуация была необычной. Впрочем, не более необычной, чем мой необъяснимый интерес к какому-то незнакомому мальчишке, которому случилось усесться на переднем ряду во время одного из моих вечеров. Может, на самом деле и не было ничего такого, просто у меня разыгралось воображение? А вдруг что-то было, и его глаза действительно говорили о чем-то глубоком и подлинном на языке, который иначе как глазами и не поймешь?

Подходили люди, благодарили меня за вечер. Я старался сосредоточиться на их словах, чтобы не ответить невпопад, но слова эти казались такими далекими, словно вчерашний сон, почти забытый и вообще не интересный. Мне нужен был тот мальчик, пусть даже я сам не мог понять, почему так важно было поговорить с ним.

            Привет... и спасибо за то, что позволили мне побыть рядом с вами сегодня.

Голос этот прозвучал откуда-то слева от меня, и кто-то легонько коснулся моей руки. Я обернулся — и вот снова передо мной тот же проницательный взгляд глубоких глаз. Я успел подметить также, что говорил он с легким акцентом, похожим на русский или балканский, но определенно восточно-европейским.

            Спасибо за теплые слова, — сказал я в ответ, стара ясь прийти в себя оттого, что он так неожиданно оказался рядом. — Рад, что тебе понравилось... хотя не ожидал, что это может быть интересно... в твоем возрасте.

 

         Почему? — спросил он, и вопрос этот прозвучал так непринужденно, будто его самого смутило, почему же это может быть не интересно все то, о чем я только что гово рил.

И я тут же понял, что он — настоящая загадка, а никакая не игра воображения, и не напрасно мне так хотелось весь вечер познакомиться с ним поближе. Я снова обвел глазами гостиную в надежде увидеть кого-то из взрослых, кто смотрит в нашу сторону, и пытаясь отгадать, кто же его родители. Но пока никто на нас не смотрел.

Понимаешь, — наконец нашелся я, — мне кажется, что большинству подростков твоего возраста куда интереснее всякие скейтборды или компьютерные игры, чем беседы на духовные темы. А, кстати, можно спросить — тебе сколько лет?

Десять... меня зовут Марко.

Приятно познакомиться, Марко... это был мой следующий вопрос.

Так почему же все-таки большинству детей не интересно говорить о Боге?

И снова прямота этого вопроса меня обезоружила. Отступать было некуда. Я внезапно понял, что тут не выйдет просто наговорить ему каких-то общих фраз или посюсюкать — надо же, такой умненький мальчик, чем интересуется. Видно было по всему, что эта тема серьезно его беспокоила и ему нужен был серьезный ответ, а не общие фразы. Но только что я мог ему сказать в ответ?

         Дело в том, что всем детям, которых я знаю, это очень интересно, — не дождавшись моего ответа, продолжил он. — Мы говорим о Боге постоянно... потому что как раз об этом нам нравится говорить.

 

В самом деле... надо же, — ответ получился неуклюжий, но ничего другого просто не пришло мне в голову. — Ты, кстати, откуда родом, Марко? — спросил я, стараясь сменить тему.

Я из Болгарии... но мне все же хочется узнать, что ты думаешь о детях... и почему здесь одни взрослые.

Было очевидно, что отвечать на этот вопрос все-таки придется, поэтому я присел на стул, чтобы можно было смотреть ему в глаза.

Что ж, ты прав, здесь и в самом деле одни только взрослые, Марко. Почему так — и сам не возьму в толк. Когда я был ребенком, мне, как и тебе сейчас, тоже хотелось знать о таком побольше. Когда говорили о Боге, мне было очень интересно. Но, в конце концов, я был сильно не похож на остальных моих товарищей... приятно слышать, что у тебя это не так. Судя по твоим словам, у тебя много общего с ребятами, с которыми вы вместе играете...

Я не о тех ребятах, с которыми я играю, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то такое, чего я так с ходу и не смог понять... да и сейчас до конца не понимаю. — Я о тех ребятах, с которыми я общаюсь внутри, с теми, кто у нас в Сети.

Ты имеешь в виду локальную сеть? С теми ребятами, с которыми ты общаешься по Интернету?

У меня нет компьютера, — сказал он. — С теми, кто внутри, я же сказал... там они все и находятся, все-все.

Эти его слова одновременно и завораживали, и пугали. Что это должно означать, «внутри»? Как бы то ни было, он говорил об этом совершенно спокойным тоном, и я тоже решил не выказывать своего удивления. Меньше всего мне хотелось оттолкнуть Марко своим явным непониманием.

Понял, это ты про детей, с которыми ты можешь говорить откровенно на внутреннем плане. Тогда понятно. И сколько их таких, с которыми ты общаешься?

Не знаю точно, — ответил он. — Наверное, много... их число меняется время от времени... В один день больше, в другой меньше. Некоторые дети сами перестают этим заниматься, когда взрослеют, а другим не позволяют.

Ты это о чем? — я чувствовал, как у меня мурашки по коже побежали от этих неожиданных слов.

Наверное, все дело в том, что есть люди, которые не хотят, чтобы мы разговаривали внутри, потому что боятся этого. Они думают, что мы можем вредить людям... но это неправда. Мы делаем это, чтобы помогать людям. Ведь есть же люди, которые собираются вместе, чтобы делать добрые дела? Ты понимаешь, о чем я?

Вроде понимаю, — сказал я, хотя ничего не понимал. — Но расскажи мне еще про тех людей, которые не хотят, чтобы вы говорили внутри. Почему они не хотят...

Знаешь, мне на самом деле не очень-то хочется об этом говорить, — сказал он. — У меня есть еще один вопрос, который я хотел бы задать тебе.

Валяй, — сказал я.

Ты когда-нибудь слышал о том, что можно впрыгнуть человеку в жизнь и увидеть там разное, как ему живется?

С тем же успехом он мог стукнуть меня кирпичом по затылку. Видеть, что у людей внутри? Я уже начинал подумывать, что Марко взялся разыгрывать меня. А может, парень просто немного не в себе? Я невольно оглянулся еще раз, в отчаянной надежде, что вот уже на выручку мне спешит обеспокоенная мамаша в поисках своего затерявшегося чада. Но нет, ничего такого не было.

 

Знаешь, Марко, я понятия не имею, как это делается. А что это вообще такое, впрыгнуть человеку в жизнь?

Временами, когда мне случается быть на людях, я в уме у себя вижу много разных телеэкранов, и на каждом из них показывают... что-то свое на каждом экране, словно разные передачи, но об одном и том же человеке. Если я захочу, то могу запрыгнуть в один такой экран и увидеть то, что хочу узнать про этого человека. Это похоже на то, как смотрят кино по телевизору, только это кино настоящее... о том, что случалось с этими людьми очень давно, скажем, когда они еще были совсем детьми. Кое-кто из ребят, с которыми я могу говорить внутри, тоже могут это делать. Поэтому я решил и у тебя спросить, умеешь ты такое или нет.

По правде говоря, меня никто и никогда не спрашивал ни о чем подобном, — ответил я ему. — Так что давай лучше я тебя спрошу. Вот ты, когда это делаешь, то есть запрыгиваешь внутрь человека... Что, по-твоему, там показывают: то, что было на самом деле, или просто какие-то выдумки?

Значит, не веришь?

Ясное дело, что верю, — сказал я, стараясь не выдать своего замешательства. — Просто как-то это все очень необычно... то, что ты рассказываешь. Такое не то что сделать — представить себе тяжело.

Если хочешь, я могу сделать это прямо сейчас, — сказал он, и я снова почувствовал тот же самый холодок в спине.

Ну... давай, посмотрим, как ты это делаешь.

Он закрыл глаза, а мне вдруг почему-то подумалось, что Марко этот, наверное, нахватался от своих родителей всяких нью-эйджевских россказней и у него на этом совсем крыша поехала. В противном случае, чего ради его понесло на такую лекцию в воскресный вечер, когда ему, по всем правилам, нужно сидеть дома и готовиться к завтрашней школе?

Я вижу тебя... ты в гараже. — Его глаза были по-прежнему закрыты, а мне вдруг показалось, что в комнате все словно качнулось и куда-то поплыло. — Ты плачешь, потому что пропала твоя собака... она убежала. Ты здесь уже целый день и не хочешь выходить... целый день плачешь. По виду ты примерно моего возраста, может, чуть старше. Вот выходит твоя мама, говорит, чтобы ты вышел хотя бы поесть, но ты...

Все, Марко, хватит, хватит, — сказал я, а у самого от волнения даже пот на лбу выступил. Он пересказал все точь-в-точь как было, а ведь никто этого не знал, кроме меня самого. Мне тогда было двенадцать лет, и наша собака в очередной раз сбежала со двора. Она и раньше неоднократно убегала, но всегда возвращалась. Не знаю почему, но в этот раз я вдруг почувствовал, что он, наш песик, не вернется больше, и я оказался прав. Я просидел в гараже целый день...

Его звали Хансел... песика твоего.

Именно так, Марко... его звали Хансел. Все сходится. Ты рассказываешь все так подробно, словно видел своими глазами.

Ну... я же говорил тебе, что вижу... словно кино по телевизору.

И как следует пользоваться таким даром, ты тоже знаешь? — спросил я. — То есть, с какой целью он тебе дан?

Это часть Сети. Часть того, что делают все дети. У каждого есть что-то свое, что он может делать. Я вот могу видеть, а еще у меня иногда получается с помощью мысли двигать разные предметы.


 

 
< Пред.   След. >
design by i-cons